Прямой эфир
0
пока установишь котёл весь дом за долги отключат от газа.перейдут на бойлеры по энергии отключат.только жёсткие меры к должникам! иначе ни как
0
Да и так в пассиве, уже давно. )))
0
Вкдючите логику и сотворите список.
0
)) не провоцируйте, а то в «пассив» запишут...))
0
Пока кое-кто окончательно не поймет, что газовый котел в каждой квартире удобнее для жителей (и весьма доходнее во всех планах). ничего не изменится.
0
Плюс вой моторов что рядом собеседника еле слышишь…Вы отстали от жизни. С этого года другие моторы, того рева нет, работают тише, люди недовольны (привыкли к реву:))
0
Все нормально.Вот так всегда, только разойдешься что-либо доказывать, а тут — бац, все спокойно уже и благопристойно. ))
0
актив приветсочиОгласите список актива, очень интересно узнать. ))
0
Патриот и поц’реот суть понятия разные.
Из поц’реотов получаются отличные фашисты. Неим судить настоящих грамотных анархистов — кишка тонка.
Из поц’реотов получаются отличные фашисты. Неим судить настоящих грамотных анархистов — кишка тонка.
0
(показать текст) — А, ну да. Вот, не угодно ли взглянуть?
Он протянул Сердюку большой лист, покрытый тонким слоем защитной кальки.
— Только прошу вас, осторожнее.
Сердюк взял лист в руки. Это был кусок пыльного сероватого картона, судя по всему, довольно старого. На нем черной краской сквозь грубый трафарет было косо отпечатано слово “Бог”.
— Что это?
— Это русская концептуальная икона начала века, — сказал Кавабата. — Работа Давида Бурлюка. Слышали про такого?
— Что-то слышал.
— Он, как ни странно, не очень известен в России, — сказал Кавабата. — Но это не важно. Вы только вглядитесь!
Сердюк еще раз посмотрел на лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, от скреплявших трафарет полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, и вокруг него застыли пятна краски — все вместе странно напоминало след сапога.
Сердюк поймал взгляд Кавабаты и протянул что-то вроде “Да-ааа”
— Сколько здесь смыслов, — продолжал Кавабата. — Подождите, молчите — я попробую сказать о том, что вижу сам, а если упущу что-нибудь, вы добавите. Хорошо?
Сердюк кивнул.
— Во-первых, — сказал Кавабата, — сам факт того, что слово “Бог” напечатано сквозь трафарет. Именно так оно и проникает в сознание человека в детстве — как трафаретный отпечаток, такой же, как и в мириадах других умов. Причем здесь многое зависит от поверхности, на которую оно ложится, — если бумага неровная и шероховатая, то отпечаток на ней будет нечетким, а если там уже есть какие-то другие слова, то даже не ясно, что именно останется на бумаге в итоге. Поэтому и говорят, что Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите на великолепную грубость этих букв — их углы просто царапают взгляд. Трудно поверить, что кому-то может прийти в голову, будто это трехбуквенное слово и есть источник вечной любви и милости, отблеск которых делает жизнь в этом мире отчасти возможной. Но, с другой стороны, этот отпечаток, больше всего похожий на тавро, которым метят скот, и есть то единственное, на что остается уповать человеку в жизни. Согласны?
— Да, — сказал Сердюк.
— Но если бы все ограничивалось только этим, то в работе, которую вы держите в руках, не было бы ничего особенно выдающегося — весь спектр этих идей можно встретить на любой атеистической лекции в сельском клубе. Но здесь есть одна маленькая деталь, которая делает эту икону действительно гениальной, которая ставит ее — я не боюсь этих слов — выше “Троицы” Рублева. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, но, прошу вас, дайте мне высказать это самому.
Кавабата сделал торжественную паузу.
— Я, конечно, имею в виду полоски пустоты, оставшиеся от трафарета. Их не составило бы труда закрасить, но тогда эта работа не была бы тем, чем она является сейчас. Именно так. Человек начинает глядеть на это слово, от видимости смысла переходит к видимой форме и вдруг замечает пустоты, которые не заполнены ничем, — и там-то, в этом нигде, единственно и можно встретить то, на что тщатся указать эти огромные уродливые буквы, потому что слово “Бог” указывает на то, на что указать нельзя. Это почти по Экхарту, или… Впрочем, не важно. Много кто пытался сказать об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните — про колесо и спицы? Или про сосуд, ценность которого определяется только его внутренней пустотой? А если я скажу, что любое слово — такой же сосуд и все зависит от того, сколько пустоты оно может вместить? Неужели вы станете спорить?
— Нет, — сказал Сердюк.
Кавабата утер со лба капли благородного пота.
— Теперь поглядите еще раз на эту гравюру на стене, — сказал он.
— Да, — сказал Сердюк.
— Видите, как она построена? Сегмент реальности, где помещаются “он” и “гири”, расположен в самом центре, а вокруг него — пустота, из которой он возникает и в которую он уходит. Мы в Японии не беспокоим Вселенную ненужными мыслями по поводу причины ее возникновения. Мы не обременяем Бога понятием “Бог”. Но, несмотря на это, пустота на гравюре — та же самая, которую вы видите на иконе Бурлюка. Не правда ли, значимое совпадение?
— Конечно, — протягивая пустой стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.
— Но вы не найдете этой пустоты в западной религиозной живописи, — наливая, сказал Кавабата. — Там все заполнено материальными объектами — какими-то портьерами, складками, тазиками с кровью и еще Бог знает чем.
Уникальное виденье реальности, отраженное в этих двух произведениях искусства, объединяет только нас с вами. Поэтому я считаю, что то, что необходимо России на самом деле, — это алхимический брак с Востоком.
— Честное слово, — сказал Сердюк, — вчера вечером как раз об этом…
— Именно с Востоком, — перебил Кавабата, — а не с Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та же пустота, что и в глубине японской. И именно из этой пустоты и возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.
Кавабата выпил вслед за Сердюком и покрутил в руке пустую бутылку.
— Да, — сказал он, — ценность сосуда, конечно, в пустоте. Однако ценность этого сосуда в последние несколько минут чрезмерно выросла. Нарушается баланс между ценностью и отсутствием ценности, а это нестерпимо. Самое страшное — это когда пропадает баланс.
— Да, — сказал Сердюк. — Точно. А что, больше нет?
— Можем сходить, — ответил Кавабата и поглядел на часы. — Правда, футбол пропустим…
— Вы увлекаетесь?
— Болею за “Динамо”, — сказал Кавабата и очень по-свойски подмигнул.
Он протянул Сердюку большой лист, покрытый тонким слоем защитной кальки.
— Только прошу вас, осторожнее.
Сердюк взял лист в руки. Это был кусок пыльного сероватого картона, судя по всему, довольно старого. На нем черной краской сквозь грубый трафарет было косо отпечатано слово “Бог”.
— Что это?
— Это русская концептуальная икона начала века, — сказал Кавабата. — Работа Давида Бурлюка. Слышали про такого?
— Что-то слышал.
— Он, как ни странно, не очень известен в России, — сказал Кавабата. — Но это не важно. Вы только вглядитесь!
Сердюк еще раз посмотрел на лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, от скреплявших трафарет полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, и вокруг него застыли пятна краски — все вместе странно напоминало след сапога.
Сердюк поймал взгляд Кавабаты и протянул что-то вроде “Да-ааа”
— Сколько здесь смыслов, — продолжал Кавабата. — Подождите, молчите — я попробую сказать о том, что вижу сам, а если упущу что-нибудь, вы добавите. Хорошо?
Сердюк кивнул.
— Во-первых, — сказал Кавабата, — сам факт того, что слово “Бог” напечатано сквозь трафарет. Именно так оно и проникает в сознание человека в детстве — как трафаретный отпечаток, такой же, как и в мириадах других умов. Причем здесь многое зависит от поверхности, на которую оно ложится, — если бумага неровная и шероховатая, то отпечаток на ней будет нечетким, а если там уже есть какие-то другие слова, то даже не ясно, что именно останется на бумаге в итоге. Поэтому и говорят, что Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите на великолепную грубость этих букв — их углы просто царапают взгляд. Трудно поверить, что кому-то может прийти в голову, будто это трехбуквенное слово и есть источник вечной любви и милости, отблеск которых делает жизнь в этом мире отчасти возможной. Но, с другой стороны, этот отпечаток, больше всего похожий на тавро, которым метят скот, и есть то единственное, на что остается уповать человеку в жизни. Согласны?
— Да, — сказал Сердюк.
— Но если бы все ограничивалось только этим, то в работе, которую вы держите в руках, не было бы ничего особенно выдающегося — весь спектр этих идей можно встретить на любой атеистической лекции в сельском клубе. Но здесь есть одна маленькая деталь, которая делает эту икону действительно гениальной, которая ставит ее — я не боюсь этих слов — выше “Троицы” Рублева. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю, но, прошу вас, дайте мне высказать это самому.
Кавабата сделал торжественную паузу.
— Я, конечно, имею в виду полоски пустоты, оставшиеся от трафарета. Их не составило бы труда закрасить, но тогда эта работа не была бы тем, чем она является сейчас. Именно так. Человек начинает глядеть на это слово, от видимости смысла переходит к видимой форме и вдруг замечает пустоты, которые не заполнены ничем, — и там-то, в этом нигде, единственно и можно встретить то, на что тщатся указать эти огромные уродливые буквы, потому что слово “Бог” указывает на то, на что указать нельзя. Это почти по Экхарту, или… Впрочем, не важно. Много кто пытался сказать об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните — про колесо и спицы? Или про сосуд, ценность которого определяется только его внутренней пустотой? А если я скажу, что любое слово — такой же сосуд и все зависит от того, сколько пустоты оно может вместить? Неужели вы станете спорить?
— Нет, — сказал Сердюк.
Кавабата утер со лба капли благородного пота.
— Теперь поглядите еще раз на эту гравюру на стене, — сказал он.
— Да, — сказал Сердюк.
— Видите, как она построена? Сегмент реальности, где помещаются “он” и “гири”, расположен в самом центре, а вокруг него — пустота, из которой он возникает и в которую он уходит. Мы в Японии не беспокоим Вселенную ненужными мыслями по поводу причины ее возникновения. Мы не обременяем Бога понятием “Бог”. Но, несмотря на это, пустота на гравюре — та же самая, которую вы видите на иконе Бурлюка. Не правда ли, значимое совпадение?
— Конечно, — протягивая пустой стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.
— Но вы не найдете этой пустоты в западной религиозной живописи, — наливая, сказал Кавабата. — Там все заполнено материальными объектами — какими-то портьерами, складками, тазиками с кровью и еще Бог знает чем.
Уникальное виденье реальности, отраженное в этих двух произведениях искусства, объединяет только нас с вами. Поэтому я считаю, что то, что необходимо России на самом деле, — это алхимический брак с Востоком.
— Честное слово, — сказал Сердюк, — вчера вечером как раз об этом…
— Именно с Востоком, — перебил Кавабата, — а не с Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та же пустота, что и в глубине японской. И именно из этой пустоты и возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.
Кавабата выпил вслед за Сердюком и покрутил в руке пустую бутылку.
— Да, — сказал он, — ценность сосуда, конечно, в пустоте. Однако ценность этого сосуда в последние несколько минут чрезмерно выросла. Нарушается баланс между ценностью и отсутствием ценности, а это нестерпимо. Самое страшное — это когда пропадает баланс.
— Да, — сказал Сердюк. — Точно. А что, больше нет?
— Можем сходить, — ответил Кавабата и поглядел на часы. — Правда, футбол пропустим…
— Вы увлекаетесь?
— Болею за “Динамо”, — сказал Кавабата и очень по-свойски подмигнул.
0
Немного не в тут сторону, но в тему. )))
0
подскажите плиз, есть ли смысл требовать перерасчет нормы за период между заменой счетчика горгазом (старый не прошел поверку) и опломбировкой сотрудником «межрегионгаз»? сумма не маленькая…
0
спасибо!!!
0
Да ну нафиг — лучше им просто дорогу не переходить… а то с живого спустят шкуру… они ещё и очень добрые…
0
Зато когда «бывший» получит срок и сядет, счастье возлюбленных будет отравлено… «месть бывшим» по-любому свершилась...))
0
Поц’реоты. Надо запомнить!
Молодые ученые рассмотрели основные проблемы дорожно-строительной отрасли города и края / Образование в Сочи 16
0
а где можно ознакомиться с материалами конференции?
0
Ты права...
Здесь вообще-то столица Олимпийских игрМужайся…
Papashka